Евгений Гришковец. Осиновые колья в грудь Пелевина и Сорокина

Сергей Мазаев. Путь в бездонную классику
14.09.2019
Алексей Иванов. Про «Игру престолов», Лунгина, высокое искусство, экранизации и даже «Физрука».
15.09.2019

Он, безусловно, неординарный и неоднозначный человек. Не так давно он приезжал в Воронеж, и я не мог упустить случай пообщаться с Евгением Гришковцом – причем, на самые разные темы.

 

— Спектакль «Зима» шёл у нас когда-то в Камерном театре, хорошая была постановка. Как вы вообще относитесь к тем или иным режиссерским трактовкам ваших произведений?

—  Да, «Зиму» ставят больше всего, и, в основном, студенты-выпускники режиссерских отделений. А спектакль Михаила Бычкова действительно был удачным, трогательный такой…. Смотрел его на «Золотой маске», жаль, конечно, что не стал он тогда лауреатом. Бычков отнесся к моей пьесе очень нежно, он сделал из нее сказку, что, собственно, и хотелось мне видеть. Есть лишь две постановки «Зимы», которые я очень люблю – это воронежская у Бычкова и в московском Молодежном театре. Впрочем, могу рассказать и о  другой пьесе, которую написал не так давно, — она большая, двухактная и называется «Уик-энд» — думаю, что у неё история постановок тоже будет весьма скудная. Первым за пьесу взялся Иосиф Райхельгауз, спектакль вышел таким… м-м… ну, то есть было ясно, что режиссёр вообще не занимался пьесой. Зато мне очень были по душе постановки моих пьес, сделанные во Франции – занимался этим невероятной чистоты человек, который ставил их просто, не насыщая никакими фокусами, ничего дополнительно не выдумывая. А в России большинство постановок моих пьес мне не нравятся, да. Режиссёры полагают, что вот если они берутся за Гришковца, то должно быть обязательно смешно.

—  Не должно?

—  Природа смеха в моих пьесах не юмористического свойства, это радость узнавания. А режиссёры – они, как люди с наркотической зависимостью, хотят обязательно, чтобы был смех в зале. И добиваются его любыми способами: ужасными клоунадами, какими-то фокусами, аттракционами. Поэтому писали с Аней Матисон  пьесу «Уик энд»  отчетливо понимая, что хорошей постановки вряд ли дождемся, поэтому просто издали её книгой. Как в старые добрые времена выпускали пьесы книжками, а люди просто могли их почитать. Эта пьеса — она очень современная, острая, большая, многофигурная. Там пятидесятилетний герой…ну, в общем, о таких героях сейчас не пишут. Молодые драматурги приходят волной, разбиваются об этот мир, и всё это страшно несамостоятельно. Конъюнктура, которая сложилась в нашем драматургическом пространстве, по сути, не русская, даже не российская. Она вторична по отношению к немецкой, английской драматургии – то есть, налицо лишь крайняя социальная заточенность и при этом абсолютное непонимание того, ради чего существуют искусство и театр. Поэтому я часто становлюсь на сторону ретроградов, когда имеем дело с провинциальной, так называемой, современной драматургией.

— Так ведь вы сами из провинции, и больше десяти лет в Кемерово занимались как раз тем, что мы сейчас зовем современной драматургией. Или я не прав?

— Нет, мы с самого начала учились делать искусство, мы не занимались манифестами. Манифест и эксперимент – это, конечно, дело увлекательное, но тогда не нужно обижаться, что тех, кто ими занимается, не любят и не принимают. Российская современная драматургия занята лишь одним двумя вопросами – «могу ли я?», «позволено мне это или нет?», но это слишком ничтожная задача, чтобы называться искусством.

— Вот вы сейчас упоминали, что издали «Уик энд» так, чтобы его могли именно читать. А вот как вы относитесь к очень модному сейчас направлению театральных читок?

— То есть, когда  люди приходят фактически послушать пьесу, да? Так это история не наша, английский театр во многом зиждется на таком внимательном и аккуратном зрителе, который приходит послушать новую пьесу. Ну как… ну что это?.. Ну, пожалуйста, читайте…

— Я задал вопрос потому, что не совсем понимаю природу этого поветрия.

— Слушайте, ну… это профанация, конечно, абсолютная. Этим заниматься не нужно. Потому что литературу человек должен читать самостоятельно. А тут мы в итоге получаем что-то вроде аудиокниги. Это же подмена понятий, культура используется в каком-то смысле как сфера обслуживания: пока еду в пробке, могу послушать Бунина. То есть здесь нарушается очень важный принцип, потому что литературу нужно читать самому, а когда она звучит от другого лица, восприятие меняется. И при этом — не спектакль. В общем,  непонятно что – и мне это не нужно. Впрочем, хотят – пожалуйста, в конце концов, это даже красиво звучит – читка пьесы! «Мы пойдем и послушаем пьесу!» Когда сидит человек с книгой в руках и сам читает – к нему есть у меня некое уважение… Читка пьесы…  ? Ну, хоть не пьют водку, знаете ли …  Короче говоря, это изображение какой-то активной деятельности. Фикция.

— Имитация бурной деятельности?..  Вот вы сказали: «Человек с книгой – к нему уважение». Но, опять же, человек, читающий бумажную книгу, сегодня уже анахронизм, а вот если с планшетом, с электронной книгой – другое дело…

— Сейчас слишком быстро всё произошло. У меня даже теща купила электронную книгу. Сама. И поехала с ней на курорт, потому что это удобно. Я думаю, что со временем произойдёт расслоение, потому что всё равно восприятие книги должно быть таковым, каким его задумывал автор. Вот задумывал Толстой четыре тома «Войны и мира», и вот должны быть именно — тома. А когда ты читаешь Толстого в электронном виде, то это превращается в такой текущий текст и ощущение от него…  Вот была виниловая пластинка, а потом появился компакт-диск. Что случилось после этого: в компакт-дисках сама композиция альбомов, которые записывали музыканты, изменилась по той причине, что у пластинки было две стороны, и её нужно было переворачивать. И всегда первая песня была хитом, как на первой, так и на оборотной стороне. И мы имели композицию, состоящую из двух частей. Я почти уверен, что люди, которые прогнозируют исчезновение бумажной книги, ещё даже не представляют, в каком виде будет существовать текст, если уйдёт книга. Компьютеры уже сейчас имитируют бумагу. Ну, то есть когда мы работаем на компьютере, перед нами лист А4. И электронные книги тоже изображают бумагу. Со временем это заигрывание с бумагой закончится, когда люди совсем от неё отвыкнут. Но я уверен, что большая литература, которая была написана на бумаге и предполагалась в виде книги, она так и останется бумажной. А просто появится литература, которая изначально будет существовать в электронном виде, не разделенная на тома, на страницы, на какой-то объем. Не будет толщины книги – она будет сразу задумываться в байтах даже самим автором. И она будет совершенно органично существовать на электронном носителе. А вот «Война и мир» станет сопротивляться этому носителю.

—  Это ваше предсказание оптимистичное или пессимистичное?

— Это просто констатация факта. Но на ближайшее время я смотрю довольно пессимистично, потому что люди никак не могут наиграться с электроникой, с цифровыми этими носителями и гаджетами, — они пока в восторге от себя и от всего этого. Потом успокоятся и всё расслоится. Но та литература, которая изначально будет задумываться для интернета, вот её переносить на бумагу уже будет не надо, бумага не выдержит этого.

 Вы в числе первых русских драматургов, вслед за Вампиловым, исключили из драмы действие. Практически полностью. И перенесли взгляд зрителя на человека и его переживания. Некоторые считают вас реформатором, который сегодня «продолжает закручивать гайки», продолжая вампиловские традиции. Какой, с вашей точки зрения, будет литература конца нынешнего века?

— Вас интересует мой прогноз на русскую литературу?..

—  Да, что будет с ней, скажем, лет через пятьдесят.

—  Главное в русской литературе, самое главное — это гуманистическое направление. Я надеюсь, через пятьдесят лет люди точно уже наиграются, и всем надоест этот сраный постмодернизм! Люди основательно забьют кол в его гроб и в творчество этих самых Пелевина и Сорокина, навсегда. Пригвоздив их непосредственно к литературе 90-х годов, а не всего XXI века, потому что никакого отношения к XXI веку они не имеют.

ВК: Кол, разумеется, осиновый?

—  Ну конечно, а какой же ещё? Чтобы такое больше не возрождалось. Эта литература больше похожа на боевой листок, на какую-то многотиражку. То есть чудовищное качество, но при этом большое желание быть замеченными и любимыми. Очень смешно Андрей Тарковский когда-то сказал про поэта Евгения Евтушенко: хочет, чтобы его любил не только Леонид Ильич Брежнев, но и девушки. Много таких писателей сейчас наблюдаем:  они хотят греться около власти, но при этом изображать из себя мачо. Такой мачизм — забавный и околополитический, но это всё, конечно, как шелуха отлетит. Я очень надеюсь, что опять возродится тот самый крепкий и внятный русский реализм, соцреализм — как угодно! Что мы обязательно увидим лет через десять (раньше вряд ли!) появление писателя — на сегодняшнем материале, в сегодняшней эпохе — уровня, например, Астафьева. Я тоскую по такой литературе. И непременно в течение полувека всё как-то осознается, произрастёт какой-нибудь новый Фазиль Искандер. В этом есть абсолютная необходимость — в гуманистическом и чудесном литературном слове на русском языке. И вся эта бабья литература — мелкотравчатая и кружевная — ей тоже будет дана оценка, и она отойдет  в сторонку. Да, литератор стал в России зарабатывать существенно меньше денег, и в социальном смысле это занятие перестало быть престижным; ему приходится уходить в смежные профессии, писать какие-то чудовищные сценарии для сериалов…  Наши писатели 60-70-х годов прошлого века — они крутые люди были. Они круто одевались, круто жили, они ездили за границу, курили трубки, ходили в твидовых пальто… они были красавцы. А сейчас мы видим какую-то немножко клоунаду. Я понимаю, что если не вести блоги в интернете, не заниматься всякой фигнёй и суетой, не шустрить по стране с какими-то творческими встречами и по книжным ярмаркам, если не участвовать в тв-шоу – то только писательским делом очень сложно нормально зарабатывать на жизнь. У меня совсем другая история: я играю спектакли, зарабатываю только искусством и ничем другим. На это уходит много времени, конечно, но поэтому я и сочувствую нынешним писателям, ведь уменьшились их тиражи по причине того, что наши произведения воруют наши же читатели, то есть скачивают книги в интернете и обворовывают самих себя…

—  Расскажите про экспедицию «Русская Арктика» двухлетней давности, в которой вы участвовали. Кое-что о ней было в «Почти рукописной жизни», в интернете можно было почитать, опять же. Но вот что интересно — вы сначала хотели пережить такой трудный опыт, чтобы потом творчески переработать его, или изначально уже существовал замысел, который помог в документальном ключе донести всё до аудитории?

— О, это было приключение, к которому я относился именно как к приключению – ни больше, ни меньше. Никто не требовал от меня вести арктический дневник, я сам поставил себе такую задачу и ежедневно отсылал по спутниковой связи на большую землю его части. А интернет там очень медленный — страница А4 уходила по спутнику минут за 20. И каждый вечер я этот самый дневник зачитывал полярникам и им было интересно, они знали ведь, что когда-то жили полярные писатели, помнят Санина, например, ещё кого-то… Быть просто наблюдателем, туристом в такой экспедиции – это стыдно, к моему удовольствию полярники сразу поняли, что я здесь по делу, что не балалайка, не балласт, а человек, который выполняет конкретную задачу, поэтому взаимоотношения у нас были нормальными. А потом, я моряк всё-таки, для меня морское путешествие — это самая большая радость и гордость. Мы ещё попали в сильный шторм, настоящий, штормовали где-то двое суток. Из всего экипажа, а нас было человек пятьдесят, выходило к завтраку и обеду семеро, остальные все лежали пластом. Меня не укачивало, но когда я садился за дневник, тогда начинало мутить, потому что вестибулярный аппарат включается, читать или писать в качку невозможно. … Всё же шторм, море – это враждебная человеку стихия, она постоянно говорит: тебе здесь находиться не нужно. Тем не менее, море я люблю, есть в этом ощущении какая-то сладкая жуть.

—  У вас специфические отношения и с интернетом: у вас есть книги, которые основаны на ЖЖ, был собственный ЖЖ, который вы недавно закрыли, а на новом вашем сайте возможность писать комментарии к вашим постам отсутствует. Мой вопрос заключается вот в чем: есть мнение, что самый преданный поклонник в интернете живет в большей степени в формате read only: он совершенно не нуждается в социализации, просто читает. И всё.

—  Да.

— Так вот, если это именно тот читатель, то вы когда-нибудь интересовались, какой он? Как выглядит, каков его социальный статус?

—  Зачем, ведь этих читателей я и так вижу воочию на своих спектаклях.

—  Теперь позвольте вопрос, который возможно будет вам неприятен. Вы стали популярным, попали на телевидение, на театральные сцены, книжные полки. Безусловно, в достатке тех поклонников, кто горячо любит вас. Но сегодня можно найти и немало негативных отзывов о вашем творчестве, о вас самом — это и критика-аналитика, и эмоциональные возгласы неодобрения, а то просто личные оскорбления. А вы не чиновник, не звезда ток-шоу, не спортсмен, – ваш герой рефлексирует на темы страха, презрения, взаимоотношений с окружающими. Так вот эта… м-м…критика в ваш адрес — вы наверняка думаете о ней. Почему всё так?

— Мне непонятно. Я всё время этому удивляюсь. Искренне. Вижу гнев, который вызывают не только мои высказывания, но даже книги или спектакли. Знаю, что у многих людей, с которыми я не знаком, вызываю ненависть. Лютую. Меня это удивляет, хотя искренне уверен, что никакого повода для того не даю.

— У Константина Хабенского в Воронеже есть детская актёрская школа. А у вас есть желание передавать свой опыт кому-то из молодых? Как вы вообще к таким вещам относитесь?

—  Плохо. Я плохо отношусь к театрам-студиям в школах, к детскому всякому такому театральному творчеству, это… очень серьёзно развращает, растлевает детскую душу, этим заниматься не нужно в раннем возрасте. В хоре петь – чудесно, супер, рисованием заниматься или спортом … я вообще считаю, что нельзя принимать юношей и девушек на актёрские факультеты раньше 21 года. Актёрские школы, конечно, должны быть, это понятно, но весь вопрос – какие. Когда юный человек приходит в театральную студию – он приходит в театр вообще! Он не знает, что есть разные школы сценического мастерства, даже целые системы, что есть такой театр, а есть сякой. Он потом к этому и сам бы мог прийти — а всё уже, поздно! Он станет актером, и как только он начал играть на сцене, ему уже не интересно будет учить историю и литературу. В общем, детские театральные студии эти — очень вредное дело, и, самое главное, бессмысленное. Суворовское училище лучше, чем актёрская школа. Человек решил стать офицером в свои 11-13 лет. Ну, и слава Богу. А актёром… нет, ну мы же знаем, как часто бывают фальшивы дети, выросшие в театральной или киношной среде, это же ужас… они ревнивы к чужому успеху, поэтому страдают, мучаются, становятся одновременно маленькими и постаревшими такими уже … Повторюсь, я плохо к этому отношусь к детским театральным студиям, потому что в этом очень много безответственности.

— Вы говорили, что своё разноплановое творчество рассматриваете как одно цельное произведение. Можете ли тогда сформулировать его главную мысль? Или может быть этого делать вообще не нужно?

—  Не нужно. Я поэтому никогда и не писал аннотаций к своим книжкам, потому что не могу кратко сказать, о чём они …  Вообще, по моему мнению, это плохое художественное произведение, если в нём есть основная мысль. Моя же идея – она простая. Я всё время говорю об одном: жизнь непостижима, что такое жизнь – непонятно, и мы никогда её не поймём, во всяком случае, мои герои не поймут. И они все находятся в смятении перед жизнью — и в изумлении перед ней. Но при этом они жить хотят. Я вот однажды родился – и всё время живой, ничего другого не пробовал. Поэтому, что бы ни происходило, я понимаю, что хочу жить, ведь ничего другого не пробовал.

— Вопрос «как жить?» — он, в данном случае, не исключается?

— Нет.

Беседовал Олег Котин

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

X
Skip to content