Ивона Соботка. Четыре песни о вечности

Алексей Иванов. Про «Игру престолов», Лунгина, высокое искусство, экранизации и даже «Физрука».
15.09.2019
Юрий Купер. Одиночка
24.09.2019

«Реквием» Моцарта, Шестая симфония Чайковского…  Многие композиторы уходили из жизни эффектно. Но никто не сумел сделать это так красиво, как Рихард Штраус. За год до кончины 84-летний композитор написал одно из самых известных своих сочинений – «Четыре последние песни». В них все дышит предчувствием неизбежной смерти. Но ожидание ее настолько спокойно, настолько проникнуто осознанием пройденного пути и жизненной усталостью, что, кажется эта музыка написана абсолютно свободным человеком. Композитор не жалуется на физическое угасание, а словно любуется этим природным явлением и приглашает слушателей насладиться красотой заката вместе с ним…  «Четыре последние песни» – «Весна», «Сентябрь», «Отход ко сну» на слова Германа Гессе и «На закате» на слова Йозефа фон Эйхендорфа – связаны друг с другом по настроению, стилю и атмосфере. В  Воронеже их исполнила звезда европейского лирического вокала Ивона Соботка — певица с уже сложившимся индивидуальным стилем, характерной чертой которого являются выбор подчеркнуто интеллектуального репертуара и особая чувственная (порой даже эротическая) техника вокала, которую певица достигает сочетанием форте с быстрым вибрато в верхнем регистре… Оперная дива любезно согласилась дать эксклюзивное интервью для «Время культуры» – кстати, это было первое интервью Ивоны Соботки в России.

 

Песня первая

Мне долго снились в мглистом заточеньи –

Твоих деревьев шум, и птичье пенье,

И свежий ветер в бескрайнем свете дня;

Миг волшебства настал,

и – прочь сомненья! –

Всей лучезарной нежностью влеченья

Ты вновь со мной, во мне, вокруг меня!..

Герман Гессе. Весна.

– Пани Ивона, ваша судьба напоминает историю Золушки. Небольшой польский промышленный городок Млава – всего-то 30 тысяч жителей, девочка из обыкновенной семьи учится в обычной музыкальной школе играть на фортепьяно…  Проходит всего несколько лет, и эта девочка становится европейской знаменитостью… Согласитесь, в этом есть что-то хрестоматийно-сказочное?

 

– Если и есть, то совсем немного. Просто в моей душе всегда была любовь к музыке. В моем репертуаре есть песня, героиня которой вдруг начинает понимать, что Бог по ошибке вместо сердца поместил в ее груди соловья… Похожее ощущение знакомо и мне. Вдобавок, я обожаю выступать перед публикой, обожаю сцену – именно здесь я чувствую себя гораздо спокойнее и защищеннее, чем в мире современного реального города… Можно ли назвать такую историю сказкой? Не знаю… Я начала заниматься музыкой, когда мне не было и пяти лет. Мама привела меня в музыкальную школу, и я стала учиться играть на фортепьяно. Это было в той самой моей родной маленькой Млаве, о которой вы упомянули…  Учиться было легко, ведь я училась музыке! Очень скоро преподаватели стали меня хвалить, говорить, что я подаю надежды. Долго уговаривали продолжить обучение на фортепьяно в консерватории. Но… Знаете, однажды словно какой-то голос свыше приказал мне оставить инструмент и начать петь. И я уехала в Варшаву и поступила в национальную Академию музыки имени Фредерика Шопена по классу вокала. Но я очень благодарна судьбе за годы, отданные фортепьяно. Теперь я могу не только исполнить любую музыку (в том числе и камерную – особо мной любимую), но и профессионально оценить фортепьянную партию в оркестровой партитуре. А это очень важно для точной передачи эмоций при исполнении.

– После Академии музыки в Варшаве вы продолжили вокальное образование в Мадриде.

– Да.

– Школы сильно отличались?

– О, это два разных мира! Академия Шопена – вполне респектабельное и уважаемое среди музыкантов учебное заведение, которое дало мне хорошую вокальную технику. Но при этом эмоционально я была закрыта. Просто на это в Польше, да и вообще в Восточной Европе, принято мало обращать внимания. Так повелось еще со времен социализма. Мне это очень мешало – вот то, что мое пение было эмоционально закрытым. И я стала искать педагога совершенно другой вокальной школы – западной, который помог бы мне.

– Им оказался знаменитый финский баритон Том Краузе, звезда Парижской Гранд Опера 1970-х годов.

– Мне очень-очень повезло, что это был он. Я ничего о нем не слышала до нашей встречи,  не знала и о его блестящей карьере певца. А Краузе каким-то образом разведал, что молодая певица из Польши хочет научиться чувственному вокалу – разыскал меня и пригласил на прослушивание. Он набирал учеников на вокальную кафедру Высшей школы музыки королевы Софии в Мадриде, которую только что возглавил. Сегодня, девять лет спустя, вокальная школа Краузе уже широко известна в Европе, а тогда он только начинал преподавательскую деятельность. Я попала на самый первый его курс, и это изменило всю мою жизнь. Хотя, честно говоря, поначалу я была в растерянности: новая страна, новый педагог … Что из этого выйдет – не знала. Потом подумала: школа носит имя королевы Софии, и мою маму зовут София – это хороший знак. И рискнула. Как оказалось, без этого в нашей профессии тоже нельзя.

– Всего два года занятий в школе Краузе сделали вас звездой европейского уровня. В 2004 году вы вчистую выиграли Международный конкурс королевы Елизаветы в Бельгии – один из самых крупных и престижных музыкальных турниров в мире. Тяжело далась победа?

– Очень тяжело. Мне тогда было 22 года, и я оказалась самой молодой из конкурсантов. Да и вообще, в Бельгию я поехала просто проверить на публике репертуар, который мы с моим учителем только что сделали. О победе и не мечтала. Знаете, участие в конкурсе королевы Елизаветы требует огромных сил. Недаром почти всегда находятся музыканты, которые, не выдерживая напряжения, покидают турнир. Конкурс проходит в Брюсселе и длится целый месяц. Каждое выступление по несколько раз прокручивается по местному телевидению, так что очень скоро всех участников начинают узнавать на улице… Я была в числе 28 исполнителей, представляющих самые различные стили и направления. В финале пришлось петь почти час… Словом, это был большой, но очень утомительный опыт. К концу соревнования у меня практически не было сил. Поэтому когда председатель жюри конкурса – знаменитый бельгийский дирижер Ари ван Лизебет – произнес мое имя, я даже не сразу поняла, что случилось. И только когда зал зааплодировал и ко мне бросились фотографы и телеоператоры, я поняла, что победила. И я была счастлива.

– Как ваши близкие восприняли ту победу? Как они вообще относятся к вашим успехам?

– После победы в Бельгии родители наконец-то смирились с моим выбором карьеры певицы. До этого они считали, что пение – это не та профессия, которой следует заниматься их дочери. Нужно искать что-то более основательное в жизни. Но при этом они очень за меня переживали. К примеру, когда шел тот самый изнуряющий конкурс королевы Елизаветы, ко мне в Брюссель из Польши приехал брат. Он привез нашу знаменитую польскую колбаску (которую я обожаю) и вкуснейшие пирожные, испеченные моей бабушкой… Словом, было сделано все, чтобы я чувствовала себя как дома. Вообще, у нас очень музыкальная семья, и вся она, в полном составе, приходит на мои концерты, когда я пою в Польше.

– А где сейчас ваш дом?

– С 2003 года я живу в Испании. Сначала в Мадриде, теперь – в Барселоне. Но рядом со мной по-прежнему очень много польских друзей.

 

 Песня вторая

Поздних роз горделивый венец –

Знак прощания или ошибка?

Лето свой привечает конец

Тихой, кроткой, чуть странной улыбкой:

Не жалеет поникшей травы

Стылый дождь, скорбных мыслей отрада, –

И сочится с ним злато листвы

В увядающей роскоши сада…

Герман Гессе. Сентябрь.

– Вполне очевидно, что вскоре после триумфа в Бельгии вышел ваш первый сольный диск. Любопытнее другое: в него вы включили не свой победоносный конкурсный репертуар, а малоизвестные в Европе песни польского композитора Кароля Шимановского. Это был сознательный выбор?

– Конечно. Шимановский мой любимый польский композитор, и я обожаю петь все песни, которые им написаны. Вы правы: камерная вокальная музыка этого композитора почти неизвестна европейской публике, и это печально, потому что Шимановский потрясающе эмоциональный композитор. И если не понять этого, его песни исполнять невозможно. У него, к примеру, звуковая палитра оркестра наполнена необычайно изысканными музыкальными красками, а экзотические гармонии подкрепляются тембровой новизной и потрясающей мелодичностью. Недаром этого композитора считают одним из ведущих представителей импрессионизма в музыке.

– Вы упомянули об импрессионизме. Пожалуй, есть все основания считать вас певицей именно этого стиля: помимо песен Шимановского, вы еще исполнили партию Игрены в импрессионистической опере Поля Дюка «Ариана» на сцене Парижской Гранд Опера…

– В нашей профессии импрессионизм дает возможность выразить то, что называется «музыкой стиха». Сделать это можно только с помощью пения, когда голос поднимается и, чуть покачиваясь, плывет над звуками аккомпанемента. И мне, действительно, очень близко такое творчество, такая музыкальная экспрессия.

– Как вам работалось на знаменитой парижской сцене?

– В Гранд Опера меня пригласил директор этого театра Жерар Мортье. Он был в жюри все того же конкурса королевы Елизаветы, где и услышал мое пение. Ровно год я пела в Париже, и это был далеко не самый удачный год в моей жизни.

– Почему?

– В Гранд Опера есть четко определенные каноны и постановочные законы, которые незыблемы уже много-много лет. Мне очень трудно было существовать в их классических рамках. Но, с другой стороны, там я прошла необычайно полезную школу традиционного вокала, узнала, на каких принципах она выстроена.

– Вы ничего не сказали о том, что выступление на главной музыкальной сцене Франции весьма благодатно влияет на исполнительскую карьеру.

– Это потому, что я не люблю спешить. Мой собственный путь в искусстве я хочу пройти медленно, наслаждаясь каждым шагом. Что же касается карьеры, то пока, в свои двадцать девять лет, я хочу лишь одного: петь на сцене так же долго, как, к примеру, Пласидо Доминго, которому недавно исполнилось семьдесят.

 

 Песня третья

 

День утомил, и работать нет мочи.

Чаще и крепче слипаются очи.

Скоро уж сон, вняв желаниям страстным,

Скроет меня звездным пологом ясным.

Руки, застыньте, и мысли, замрите,

Разум в дремоту скорей окуните,

Чтобы душа в чуде ночи парила,

Тысячекратно цвела и любила!

Герман Гессе. Отход ко сну.

– Пани Ивона, вы исполняете песни практически на всех европейских языках. На каком вам петь труднее всего?

– Конечно, на польском.

– ?!

– Здесь все просто: когда поешь на родном языке, у слушателей всегда остается ощущение, что ты способен на более глубокие эмоциональные чувства, чем демонстрируешь в своем пении. Получается, что ты как бы намеренно утаиваешь какие-то краски. Это разрушает ту самую «музыку стиха», о которой мы с вами уже говорили… Для меня на сцене лучший язык – итальянский. Он фонетически очень музыкален и потому уже изначально побуждает к эмоциональному пению.

– А как в этом смысле вы воспринимаете русский язык?

– Русский язык близок и понятен музыкантам. Думаю, что в этом смысле Россия идет сразу за Италией. Например, в вокальных произведениях Рахманинова само слово – очень музыкально. И вообще я убеждена: чтобы понять песню, надо понять не только музыку, но и язык.

– Кстати, вы прекрасно говорите по-русски. Откуда такое знание нашего языка?

– Я изучала его в школе. И мне опять повезло: у нас была очень хорошая учительница.

– Насколько я знаю, в России вы второй раз?

– Да, в 2005 году я пела на фестивале «Музыкальный Олимп» в Санкт-Петербурге и вот теперь приехала в Воронеж.

– Можно ли говорить, что у вас сложилось какое-то свое ощущение нашей страны?

– Да, конечно! Прежде всего, я очень люблю русский язык, русскую культуру, и я мечтаю подготовить целую программу из русских классических песен и арий. В моем репертуаре уже сегодня есть вокальные произведения и Рахманинова, и Чайковского, и Шостаковича… Вообще, я думаю, что мы – поляки и русские – очень похожие и очень близкие по характеру люди. И композиторы наши, кстати, писали очень созвучную друг другу вокальную лирику.

– На сцене Воронежского театра оперы и балета вам аккомпанировал местный Молодежный симфонический оркестр. Что вы можете сказать о воронежских музыкантах?

– Они хорошие профессионалы. Нам достаточно было двух репетиций, чтобы почувствовать друг друга. У этих музыкантов большое будущее.

 

Песня четвертая

 

По жизни пройдя сквозь все беды и радости,

Дошли мы с тобой до последней земли.

Горят небеса предзакатною сладостью –

В них только два лебедя тают вдали.

Вокруг – ни души, ни тревог, ни смятения;

Лишь не заплутать бы в сем мире вдвоем –

И, может быть, скоро в пучине забвения

Мы вечную память свою обретем…

Йозеф фон Эйхендорф. На закате.

– Вы приехали в наш город на Платоновский фестиваль. Это очень здорово, и я от души благодарю вас за это как зритель, которого вы покорили…

– Спасибо за теплые слова.

– … но, в этой связи, я не могу не спросить вас о человеке, именем которого назван воронежский фестиваль. Андрей Платонов – вам знакомо это имя?

– Честно говоря, я раньше о нем ничего не слышала. Но когда друзья пригласили меня в ваш Воронеж на такой большой культурный праздник, где представлены и музыка, и театр, и живопись, и литература, я заинтересовалась человеком, имя которого носит этот фестиваль. Я прочитала о его судьбе и некоторые из его рассказов. Пока могу сказать, что этот человек уникально чувствовал музыку слова. Думаю, что если сравнивать его с композиторами, то он более всего похож на Вагнера, которого я воспринимаю через такую формулу: если любовь — это жизнь, а жизнь — это музыка, то музыка – это все.

– Пани Ивона, вы молоды и очаровательны. Но при этом ваш репертуар далек от легкомысленности. В последние годы вы исполняете музыку, которая пронизана предчувствием и ожиданием неизбежной смерти: год назад в Праге на концерте в память о погибшем польском президенте Лехе Качиньском вы пели «Реквием» Верди, сейчас в Воронеже – «Четыре последние песни» Рихарда Штрауса… Вообще, о вас говорят, как о певице с особым философским репертуаром. Чем обусловлен такой выбор?

– Наверное, я действительно выгляжу странно. Большинство песен, существующих в мире, написаны на стихи о природе, цветах или погоде. И это замечательно и прекрасно. Однако необходимо помнить, что каждый человек, живущий на земле, обязательно когда-нибудь столкнется с такими глобальными потрясениями, как Любовь и Смерть. Разговор о печали и любви – очень сокровенный, но и очень естественный для любого человека. Вне зависимости от того, богат он или беден, болен или здоров… Я уже говорила на пресс-конференции в вашем городе, что впервые услышала прощальные песни Рихарда Штрауса еще в юном возрасте. Тогда, когда душу каждого из нас начинают будоражить вечные вопросы о рождении человека, о его смерти и смысле жизни. И получилось так, что ответы на все эти очень сложные вопросы я неожиданно нашла в музыке Рихарда Штрауса. Эта музыка говорит, что на самом деле смерти нет, потому что душа, освобождаясь от тревог и забот, улетает на небо и радуется… Позже Том Краузе научил меня, как с помощью голоса передавать такое настроение. И сегодня я счастлива, что могу петь именно эти песни – пусть даже в ущерб вокальной карьере. Потому что это та самая музыка, исполняя которую человек обретает истинную свободу.

Стихи немецких поэтов даны в переводе Рубена Саркисяна.

Благодарим искусствоведа, профессора Бронислава Табачникова за помощь в организации этого интервью.

Беседовал Дмитрий Дьяков

Фото Ирины Мельниковой

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

X
Skip to content